1. Имя и фамилия персонажа.
Louis Kellerman / Люис Келлерман.
Признает сокращения такие как Люи, или просто Лю. Остальные сокращения считает оскорблением, а точней собачьими кличками.
2. Возраст
Могу точно сказать, что родился он 27 февраля – никогда не забуду, как мы устраивали посиделки несколько лет подряд в честь празднования его дня рождения долгими зимними вечерами. А год… Родился одна тысяча девятьсот восемьдесят второго – на три года раньше меня.
Скоро семнадцать должно ему исполниться.
3. Факультет, курс.
Зная ваши порядки весьма и весьма приблизительно, предполагаю, что учится на шестом курсе – соответственно возрасту. А факультеты запомнить никогда не мог, и, увы, на котором из них он обитает, не представляю себе.
4. Биография
Ну, я думаю, было бы разумнее перейти непосредственно к биографии Люиса, опустив историю встречи его родителей и прочее прелести жизни, не так ли? Впрочем, небольшое вступление все же не помешает. Как я уже, кажется, говорил, историю жизни Люиса я знаю чуть ли не лучше, чем собственную. Проведенное вместе детство, частые встречи в отрочестве, которые, к сожалению, со временем прекратились, но перешли в долгую переписку.
Отец Люиса – не волшебник, обычный человек, такой же, как и я, всю жизнь вроде бы прожил в одном из провинциальных немецких городков, больше смахивающим на крупную деревню. Обычная деревушка, населенная обычными людьми, знать не знающими ни о чем сверхъестественном. Томас Келлерман содержал свою ферму с домашними скотом, которая являлась одним из самых крупных в городишке предприятием, изредка выезжал в города побольше, и никогда не бывал заграницей. Исключение составила Британия, которую он посетил в возрасте восемнадцати лет «в поисках приключений». Приключения в лице девушки, без памяти в него влюбившейся он нашел, вот только чувство, увы, было невзаимным, и ему оставалось лишь наслаждаться ее прелестями, беспрерывным потоком лившимся на его голову. Девушку звали Сандрой, и то, что она была волшебницей, Томас узнал много позже, о чем, собственно, я и поведаю несколько позже. Раз за разом немилосердно отвергая девушку, юноша играл, играл и еще раз играл, думая о том, что совсем скоро он уедет обратно в родную страну, и на этом все и закончится. Однако отъезд пришлось неожиданно отложить, и через некоторое время безутешная Сандра, будучи не в силах завладеть сердцем гордого немца, добилась того, на что только и могла рассчитывать – забеременела, надеясь выносить ребенка, который был бы плодом ее любви к Томасу. И знаете, она не просчитала – парень, с которым она заранее договорилась о его отношениях с сыном и который ни на что не претендовал, прождал положенные несколько месяцев и внезапно изменил свое мнение, предложив матери своего ребенка уехать с ним к нему домой, в Германию. Та, безусловно, согласилась, и вроде бы счастливая со стороны супружеская чета Келлерман зажила своей жизнью вместе с ребенком, названным причудливым именем Люис.
Наверное, пришел тот момент, когда наконец стоит прояснить – кто же такой я или что я тут вообще делаю. Я являюсь родным сыном сводного брата Томаса, вот так вот закручено. С самого детства жил я в одной комнате с Люисом, не являюсь ему кровным родственником ни в коем колене, словом, росли мы как незатейливые друзья. Был, как уже говорилось., тремя годами старше, так что имею возможность смутно припоминать тот момент, когда же «дядя» вернулся в дом с новоиспеченной женой и не менее новоиспеченным ребенком. Так вот, несмотря на разницу в возрасте, никого ближе Люиса у меня никогда не было, все свое свободное время я беспробудно проводил с ним, изучив его практически до последней черточки и детали. Вместе росли – это о многом говорит. Мы были разными, разными, как день и ночь, небо и земля, и далее по словарю антонимов, наверное, именно это так болезненно привлекало меня в Келлермане. Я видел в нем себя, видел в нем то, что так отчаянно пытался подавить в самом себе, в общем, тянуло меня к нему магнитом, и сейчас я понимаю, |как| тянет меня к нему… Ревность, пожирающая меня, и какая-то странная, не присущая Люиса насмешливость над моим к нему отношением – вот что нас связывало по-настоящему. Видимо, он чувствовал что-то не то, что-то чуждое ему, исходившее от меня. Впрочем, это все же не мешало нам сохранять статус лучших друзей, ведь понимание пришло много позже, когда подобные вещи стали доступны понимании «детей».
Тихое, но веселое детство, проведенное в обществе друг друга, мелкие казусы, которые, как оказалось, были проявлениями магических способностей, становящаяся неразрывной привязанность и большой сюрприз, перевернувший весь дома на кануне десятилетия Люиса. Да, мать его рассказала своему мужу о том, что она ведьма и о том, что мальчик, следовательно тоже. За все это время она вообще не применяла свои способности, полностью погрузившись в магловскую, как вы говорите, жизнь. Ох, вы знаете, какие скандалы тогда были в доме?.. Меня лично ничуть не тронуло – ничего особенного я в этом как-то не увидел. И все сводилось даже не к самому факту волшебства, а к тому, что она не рассказала сразу. Но через некоторое время устаканилось, да, и Сандра настояла на том, что им нужно переехать в Британию – ей было принципиально, чтобы Тим отправился учиться в Хогвартс как и она, а неизвестно-куда. Келлермана безбожно отнимали… И да, они уехали, уехали сразу же после его десятого дня рождения, так, чтобы приглашение в школу могло прийти вовремя. Сняли квартиру в пригороде Лондона, и Келлерман отправился в школу чародейства и волшебства.
С тех пор наше живое общение, естественно, прекратилось. Лишь один раз мы виделись потом – когда ему было четырнадцать, а мне семнадцать, они с семьей приезжали на летние каникулы к нам, и все. Только письма, эти длиннющие письма, в которых он в мельчайших подробностях рассказывал мне о своей жизни в волшебном мире, зная, что рассказывать о его тайне я никому и никогда не буду, и обещал после выпуска вернуться или забрать меня в свой мир. Просто, чтобы |быть| рядом. Эти смешные подробности, описания школы, предметов, иногда даже учеников – это было безумно интересно. В своих ответах я рассказывал лишь жалкие кусочки о жизни своей, больше расспрашивая и горя желанием знать все о нем.
5. Внешность
Все говорят – внешность истинного француза, внешность типичного итальянца и так далее, а вот что сказать о Люисе, я честно не знаю. Какая бывает обычно внешность у жителей Германии? А Великобритании? – не знаю, никогда не задумывался, и уж тем более не задумывался о том, как должен выглядеть ребенок, унаследовавший черты и отца, и матери, которые, как уже понятно, были представителями вышеуказанных государств. Да и никто, кстати говоря, и никогда не мог определить национальность мальчика с первого взгляда – подросток подростком, без каких-либо выдающихся черт. Что, наверное, и к лучшему.
Первое, на что сразу упал мой взгляд при нашей встрече – волосы. Вообще это вполне логично, что прическа первым делом притягивает внимание, но даже если бы Люис был одет в клоунский костюм с красным мягким носом, я все равно бы сразу обратил внимание именно на шевелюру. Несчастные волосы, измученные своим хозяином до состояния сухой соломы – сколько раз они перекрашивались, даже сам Келлерман не вспомнит. Я точно помню, что в детстве у него были темно-русые волосы, почти черные, всегда коротко остриженные, почти «ежиком» – как и у большинства мальчишек. Увидеть его растрепанным или непричесанным было абсолютно невозможно, а о длинных волосах даже, и думать нечего. Представляете, каково было мое удивление, когда я встретился с ним через несколько лет – тогда он учился в 7-м классе в своей обычной школе – и поначалу даже не признал в нем своего старого и любимого друга. Да, я имею в виду все те же волосы, которые кардинально изменились, конечно, не без помощи шаловливых ручек Люиса. Иссиня-черные, издалека показались они мне действительно синими. Но синие волосы, это, же глупости, да? Оказалось, что нет, а для меня это было чем-то из области фантастики, особенно когда, я, приблизившись, разглядел, что кончики были когда-то покрашены в темно-синий цвет, почти сливающийся с черным. Благо, тогда это уже сходило на нет, а сейчас, наверное, и совсем осталось только воспоминанием. Но, тем не менее, это придавало им явственный оттенок. Длинные… ну, длинные, это я, конечно, загнул, но по сравнению с тем, что помнил я из детства, это не было преувеличением. Густое, растрепанное, торчащее в разные стороны, «рванье», которые она ощупь было сухим, как настоящая солома. И я так подозреваю, что этот кавардак на голове образовался не от отсутствия расчески, а от ее преднамеренного игнорирования.
Единственное, что не претерпело никаких изменений в его облике – глаза. Круглые, заурядной формы, среднего размера, как и раньше, они были светло-голубого цвета, безо всяких там вкраплений зеленых или серых искорок, или лукавых смешинок. Ясные, как мне всегда казалось, прозрачные, слово вода или стекло, никогда не меняющие свой цвет. Светло было или темно, кристальная голубизна никуда не пропадала, не балансировала между серым и зеленым, не темнела до карего, оставалась неизменной, за что я ее и любил. Независимо от настроения мальчика глаза всегда были слегка влажными, словно он сейчас заплачет, и выражали одно и то же – какую-то светлую грусть, поселившуюся в угольных зрачках. И совсем недавно я заметил, что цвет глаз смешно сочетался с синими кончиками волос… Ресницы, как будто вообще приготовленные всевышним не для этой человеческой особи, подходили только если к глазам – то ли серые, то ли соломенного цвета, совсем светлые, не бросающиеся в глаза длиной или пышностью, забавно контрастировали с перекрашенными с черным волосами, но, по крайней мере, походили на длинные светло-русые брови, обычно скрытые волосами. Понять, что на его лице натурального цвета, а что нет – довольно сложно.
Резкие, совсем мальчишеские черты лица, но сглаженные скулы, острый подбородок, торчащие уши. Вздернутый к потолку нос-крючок с небольшой россыпью веснушек, крылья которого раздуваются в ярости. И губы – тонкие, совсем тонкие, и создается впечатление, что недовольно поджатые, почему-то бледные и чаще всего разодранные.
Но сейчас, конечно, актуальнее вспомнить именно нашу последнюю встречу, чтобы описать его вам таким, каким является он сейчас, а не каким был раньше. Чертова мода повлияла на него, ибо мне трудно поверить, что на изменения своего облика его толкнули собственные ощущения. Хотя, кто знает, что там внутри?
Помимо прокола посередине на губе красовался тонкий белый шрамик, оставленный когда-то металлическим кольцом пирсинга, неаккуратно дернутого и вспоровшего нежную кожу, которая и так всегда была у Люиса болезненной. Из-за этой железяки он постоянно облизывает губы, дергает их зубами, раздирает пальцами – словом, они вечно обветренные, потрескавшиеся, и их бледность обычно даже не видно за краснотой, вызванной всем вышеуказанным. Помнится, столько раз просил я его выбросить из головы эти глупости, но разве послушался он меня? Нет, конечно, лишь, рассмеявшись, фыркнул, а через некоторое время проколол себе и ухо, в котором по обыкновению носит маленькое колечко, такое же, как на губе. Однако, несмотря на все эти капризы, внешне нельзя назвать его одним из приверженцев очередной дурацкой, на мой взгляд, моды «эмо». Сам я склонен считать, что все это лишь детские амбиции, которые скоро Люиса покинут. Кожа у него смуглая, благодаря чему избежавшая участи многих бледнолицых подростков – прыщей, угрей и прочего. Думал я, что это от непрерывного пребывания на солнце в детстве, но даже в промозглой Британии кожа не посветлела. Он занимается… занимался «нашим» спортом – футболом, благодаря чему фигура него была крепкая и спортивная, вот только ростом он, к сожалению, совсем не выдался – мой рост около одного метра девяноста сантиметров, а Келлерман достает мне, наверное, до губ своей лохматой макушкой. Правда, я расти уже врядли буду, а вот у Люиса еще все впереди. Может, и наверстает.
Узкокостный, да, думаю, если бы не спорт, он выглядел бы совсем хрупким и невесомым. Узковатые плечи, но более-менее крепкие руки – нет, пальцы не пианиста, но и не лапа медведя, так, что-то среднее, вот только пальцы мозолисты и грубоваты, размер ноги же несколько больше, чем того требует рост. Подвижный – ну без этого в футболе никак, вы, насколько я знаю, с этим не знакомы. У Келлермана тихий голос, с явной хрипотцой, будто он начал курить лет в тринадцать. Практически никогда не повышает голос, поэтому окружающие могут услышать лишь монотонную тихую речь. Признаюсь, что мне доводилось выводить его из себя, но могу сказать, что быть тихим его идет намного больше. Чем громче, тем надрывней он становится, а хрипота проявляется все больше.
Никогда не видел его одетым в костюм или классический джемпер – только майки-безрукавки, в холодную погоду накинутые сверху толстовки, а под всем этим безобразием джинсы с кедами или кроссовками. Ничего примечательного в его гардеробе точно так же, как и во внешности не имеется.
6. Характер
Побьюсь об заклад, что нет человека, знающего Люиса лучше, чем я. Вы знаете, иногда совсем необязательно находиться бок о бок с кем-то, чтобы узнать его – я вижу Келлермана насквозь в его письмах мне. Обычные рукописные письма, которые он регулярно пишет мне на смешных свернутых свитках, которые иногда не умещаются в длину на моем столе.
То, что я был несколько старше Люиса, мне несказанно помогло – еще с его малолетства я примечал какие-то вещи, о которых он, может, еще не задумывался. Привычки, слова, обрывки мыслей, которые он иногда коротко высказывал, не задумываясь – все это было не настолько важно для него, сколько для меня. Любопытство, знаете ли, сначала это было всего лишь чем-то вроде опыта – наблюдать за младшими всегда интересно, тем более, когда это происходит неминуемо и помимо нашего желания.
Так уж вышло, что детство мы большей частью провели вместе, и лет до девяти я успел выучить те задатки характера, которые уже успели показать себя. Люис редко улыбался, хоть часто смеялся и еще чаще смешил остальных. Может кому-то покажется, что разницы между этими вещами нет, я не соглашусь, и уж по крайней мере для мальчика это было действительно полярными вещами. Улыбаться – искренне, от души, с проскальзывающей тенью счастья в глазах получалось не так уж и часто. И не оттого, что жизнь была тяжелой и тому подобное, просто для него имело какой-то свой смысл, какие-то особенные причины должны были по идее побудить его к этому. А смеяться и веселить всех – это просто без перерыва, что называется, настоящий заводила в компании. И пусть тогда еще эти детские компании компаниями назвать было трудно, задатки этого были неоспоримы. Не послушность и своенравность родились раньше него, никто не мог заставить делать его то, что он не хотел, но это была именно не послушность, нежели капризность – не капризничал он никогда. Максимум, что он мог сделать, это упираться на своем некоторое время, но после этого все же «слушался старших», и даже выполнял указания c завидным усердием и старанием. Он всегда старался делать все тщательно, аккуратно, так, чтобы за проделанную работу непременно получиться похвалу – это было его «пунктиком». Он искренне полагал, что если никто не высказал одобрения или восхищения, то что-то не так, что-то нужно переделать, а слово «спасибо» с превосходными степенями в придачу приносили необъяснимое удовольствие. Нет, конечно, ничего удивительного в этом нет, но это в восприятии мальчика было несколько гиперболизировано.
Люис очень нежный. Я не знаю, насколько это хорошо для мальчика, но мне это всегда безумно нравилось. В спокойном, расслабленном состоянии эта нежность явственно проскальзывала во всем – в выражении лица с едва заметной улыбкой, в грустных глазах, в легких движениях пальцев, в словах, которые он произносил. Сейчас я могу смело оправдать эту нежность, но тогда она казалась мне чем-то очень странным, вот правда, тогда этого было намного меньше. Близких людей он способен буквально носить на руках, окружать вниманием, заботой, которая, кстати, точно так же проявляется в его отношениях с окружающими. Понятие |любви| и |любви дружеской| для него диаметрально разные, хоть и любовь одинаково сильна. Нельзя полюбить лучшего друга как-то иначе, нежели дружески, и тем более, нельзя стать друзьями с тем, кого ты любишь – вот такого мнения он придерживается. Может быть, можно скрывать любовь за дружбой, но не более того. Ибо |больно|. Знаете такую фразу, «вызывает привыкание»? Так вот, о нем я могу такое сказать, не потому, что у него потрясающий характер, и все стремятся с ним общаться, как бы смешно это ни звучало, а потому, что каждый новый знакомый для него – человек, которого нужно максимально прочувствовать, утопить в невинном позитиве, пока еще не успев разочароваться. Да и сам страдает этой болезнью – привыканием. Быстро, практически моментально привязывается к близким по духу людям, тут же начиная ревновать ко всему и вся по поводу и без, даже если общение длилось не больше недели. И часто страдает из-за того, что слишком рано позволил себе лелеять какие-то одному ему ведомые надежды, которые с треском рушатся. Вообще очень восприимчив, порой обидчив, может позволить себе обидеться на глупость, которая задела его за живое, даже если разумом понимает, какие это глупости. Таких вот глупостей много было, которые казались совершенно безобидными, и не всегда я видел, как прищуривал он вечно влажные глаза, задетый за не ту струну. Слава Богу, отходил он довольно быстро, но никогда не отвечал на вопрос, что, же именно запало ему в душу, как я, ни старался это выведать – пора было прекращать наступать на одни и те, же грабли. Разочарование для него, безусловно, одно из самых неприятных чувств, которого он на самом деле боится как огня. Ну а больше всего, что неудивительно, боится разочарования в близком человеке, которому уже доверчиво открыл душу.
Непоседливость причудливо чередуется с замкнутостью, иногда выкарабкивающейся изнутри, конечно, именно из некоторых переживаний, которые приходится претерпевать. Как-никак, а детская дурь из головы еще не выбита – вы же заметили, да, что я ни разу не употребил слова «парень» в своем повествовании?.. Называть Люиса парнем было очень глупо, ибо он мальчик, именно мальчик, да и в принципе не старается прибавить себе «крутости» или взрослости. Келлерман не терпит одиночества, нет, оно, наверное, иногда нужно каждому человеку, но ему такой потребности испытывать пока не приходилось. Даже переживать он всегда предпочитал в обществе кого-нибудь, кто бы просто посидел рядом, давая возможность слушать тихое дыхание, такое приятное слуху во время мыслительных процессов. В такие моменты, когда Люис тихо сидел рядом, пальцами по полу или столу, он казался чересчур задумчивым, что было на него непохоже. Я так думаю, что эту задумчивость и какую-то «накрученность», которую он иногда организовывал в своем внутреннем мире, он старается засунуть куда-нибудь подальше, не показывая ее окружающим и не давая возможности утонуть в депрессии самому себе. И вы знаете, всех это вполне устраивает. Коммуникабелен и все такое, наилучший для него вариант – один-два близких друзей и тучи приятелей, которых при желании и необходимости можно использовать в различных целях. Нет, ну не в прямом смысле, а в смысле, с миру по нитке, а что-то нужное, или кто-то нужный найдется всегд
7. Ориентация
Бисексуал.
8. Артефакты/Способности
ВП.
Черемуха, порошок из когтя дракона, 11 дюймов.
Способностей как таковых нет. Разве, что есть некое увлечение черной магией.
9. Частота посещение/Опыт игры
КД / 1,5 года.
10. Связь с вами
ISQ: #4-276-283
Отредактировано Louis Kellerman (2008-10-27 17:06:19)